О грустном.
В Севастополе, как ни странно, продолжается абсолютно наглый дерибан земли. Прямо в черте города.
У моря, во всяких лесочках-парках, экскаваторы вдруг начинают рыть ямы - и тут же лепятся заборы, огораживаются участки земли, еще вчера бывшей общей, а сегодня уже принадлежащей нужным, и, видимо, важным (для теперь уже России) людям.
Я надеялся, что все это прекратится с удалением хохлов от корыта, и даже - а вдруг - что-то отберут у особо наглых тварей и вернут городу и людям.
Но, видимо, законы большого хапка не изменились.
Прямо возле нас, например, в сосячке у пляжа, площадью буквально метров двести на двести, уже прокладываются какие-то траншеи - под будущие магистрали, надо полагать, а может, это будут фундаменты под красивые заборы.
За которыми у людей, лишивших молодых мам единственного места, где народ гулял с колясками, будет, можно надеяться, все хорошо.
Сегодня в десять какой-то местный районный митинг протеста.
Моросит дождь, холодно.
Вряд ли кто-то особо придет протестовать.
У моря, во всяких лесочках-парках, экскаваторы вдруг начинают рыть ямы - и тут же лепятся заборы, огораживаются участки земли, еще вчера бывшей общей, а сегодня уже принадлежащей нужным, и, видимо, важным (для теперь уже России) людям.
Я надеялся, что все это прекратится с удалением хохлов от корыта, и даже - а вдруг - что-то отберут у особо наглых тварей и вернут городу и людям.
Но, видимо, законы большого хапка не изменились.
Прямо возле нас, например, в сосячке у пляжа, площадью буквально метров двести на двести, уже прокладываются какие-то траншеи - под будущие магистрали, надо полагать, а может, это будут фундаменты под красивые заборы.
За которыми у людей, лишивших молодых мам единственного места, где народ гулял с колясками, будет, можно надеяться, все хорошо.
Сегодня в десять какой-то местный районный митинг протеста.
Моросит дождь, холодно.
Вряд ли кто-то особо придет протестовать.